Как элиты губят государство. Часть 1

1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (Оцени первым)

 , , служат основой формирования государства. Используя налоговые и иные сборы, , , , , , , , , . Прежде всего, позволяют создавать и увеличивать вооруженные силы, которые можно использовать внутри страны для принудительного введения налогового законодательства и за рубежом для захвата новых земель, жители которых могут заплатить завоевателям больше налогов.

 

При таком взгляде на историю связь между деньгами и государством кажется прогрессивной. В некоторых странах была создана «система, при которой бюрократии небезуспешно удавалось выжимать из населения средства, значительно превышавшие необходимые затраты на поддержание соответствующего аппарата» (Wallerstein 1974, pp. 137-138). Большинство же политических объединений либо было не способно установить прочную взаимосвязь между доходами, чиновниками, войсками и государственной властью, либо развивалось не столь быстрыми темпами, как благополучные государства, которые затем превосходящими силами разбили и поглотили их. Из «примерно 500 государств, потенциальных государств, небольших государств и государственноподобных образований», существовавших в Европе в 1490 году, к 1990 году осталось «лишь 25-28 государств» (Tilly 1990, pp. 42-43), заметно увеличившихся в своих размерах.

Государства, с этой точки зрения, проигрывали войны, уступали свои территории и/или поглощались при столкновении с конкурентами, превосходившими их в финансовом, демографическом или географическом отношении. Меньшие государства поглощались большими; они не страдали от нехватки средств, если не учитывать временных затруднений, связанных с восстаниями, подавление которых делало их еще сильнее (Tilly 1986; Kiser and Linton 2002, pp. 905-906). При этом распада государств не происходило (по крайней мере до появления в XX веке национализма, повлекшего за собой разложение империй), а изменение границ всегда было вызвано войнами (Hobsbawm 1994, pp. 21-53).

Такая модель прогрессивного развития кажется убедительным объяснением длительного сосредоточения политической власти в руках значительно меньшего числа более способных государств в Европе раннего Нового времени. Тем не менее, как мы увидим, при помощи этой модели едва ли возможно объяснить ослабление способности отдельных государств отвечать на вызовы более слабых и бедных соперников. К тому же, данная модель не может объяснить возникновение фискальных кризисов при отсутствии сопротивления со стороны налогоплательщиков. Фискальные кризисы представляют собой серьезную трудность для моделей формирования государства. Они свидетельствуют о слабости государства, а действенная модель должна быть способна объяснить как ослабление, так и усиление государства.

Сначала я более подробно рассмотрю прогрессивную модель формирования государства и вопрос о том, насколько модель рационального выбора и теория капиталистических фискальных кризисов способны исправить недостатки прогрессивной модели. Особое внимание будет уделено способности каждой из этих моделей объяснять фискальные кризисы и результаты военного соперничества между великими державами Европы раннего Нового времени. Затем будет проведено сравнение действительного налогового потенциала Испании, Нидерландов, Франции и Великобритании и предложено альтернативное объяснение, ставящее в центр внимания присвоение элитой государственных средств, после чего будут рассмотрены возможности этой модели при объяснении продолжительности и глубины фискальных кризисов и изменений относительного военного веса этих четырех держав. И, наконец, будет установлено сходство между процессами присвоения государственных средств элитой в Европе раннего Нового времени и соответствующими процессами в современных Соединенных Штатах.

Откуда у государства берутся деньги?

Модель прогрессивного развития

Деньги у политических образований берутся вследствие расположения их на тех землях, где создается капитал. Некоторые места, преимущественно города, располагавшиеся вдоль торговых путей, были «капиталоемкими» (Tilly 1990, p. 56) и создавали довольно значительный объем капитала, который можно было пустить на оплату наемников, составлявших большую часть армий и флотов в «XV-XVII веках, то есть в решающий период формирования европейских государств» (Ibid., p. 81), а также на закупку пищи, жилья, транспорта и оружия. Независимые от феодалов города и города-государства эпохи итальянского Возрождения выставляли собственные войска и какое-то время держали в страхе более крупные государства. В конечном итоге по мере объединения монархами сельской знать в армии, способные покорить независимые муниципалитеты, все европейские города вошли в состав государств. В наиболее благополучных государствах, с точки зрения Тилли (Ibid., pp. 51-66), сила знати сочеталась с городским капиталом, тогда как положение политических образований наподобие итальянских городов-государств, которые не имели сельской аристократии и потому вынуждены были нанимать войска, было столь же неблагоприятным, как и у восточно-европейских королевств, в которых грубая сила знати сочеталась со скудными денежными средствами, поступавшими от измученных торговцев застойных городов.

Города были особенно важны для государств потому, что в них имелись финансисты, которые могли ссужать средства во время войны. Поскольку военные расходы значительно превышали обычные бюджеты, «в истории лишь немногие крупные государства могли оплатить свои военные расходы из текущих доходов» и потому вынуждены были рассчитывать на ссуды (Ibid., p. 85). Чем больше было капиталистов, тем легче было получить и погасить ссуду. При формировании политического устройства европейских государств происходило либо покорение богатых городов с использованием силы сельской аристократии, либо направление капитала на оплату сил, способных захватить земли сельских магнатов (Ibid.).

Предложенный Тилли анализ формирования государства способен объяснить причины географического объединения европейских государств по мере увеличения их налогового потенциала. Он отвечает на вопрос о том, почему именно национальные государства, а не города-государства или территориально рассредоточенные конфедерации, стали основной, а в конечном итоге и единственной политической формой в Европе. В соответствии с предложенной Тилли моделью, вероятность военных побед государства и объединения территорий зависит от того, насколько быстрее и больше капитала ему удастся взять взаймы или присвоить прежде, чем это сделают его непосредственные соседи и враги. Если приведенная модель верна, то победителю достанется намного больше, чем проигравшему, и/или удастся получить средства по более низким процентным ставкам. (Процентные ставки – лучшее средство для оценки платежеспособности государств раннего Нового времени и, соответственно, способности привлекать ссудный капитал). Наконец, согласно этой модели, доходы государства сокращаются только тогда, когда возрастает сопротивление налогоплательщиков требованиям правительства. Эффективность такого сопротивления снижается по мере усиления государственной власти (Tilly 1990; 1986).

Правила игры, снижение издержек и рост доходов

Сторонники теории рационального выбора оспаривают прогрессивную точку зрения относительно формирования государства, замечая, что доходы государств могут различаться даже тогда, когда в их распоряжении имеются сопоставимые капиталы и силы. Модели рационального выбора также склонны объяснять неожиданные изменения налогового потенциала государства наличием или отсутствием у негосударственных участников стимулов для сотрудничества в военных планах.

В соответствии с этой моделью, сила и капитал в европейских обществах раннего Нового времени распределялись между королями и элитой, состоявшей из аристократов, незнатных землевладельцев и торговцев. Потенциально королю и элите было выгодно объединение средств в войне за земли или торговые пути государств-соперников. Но элита не торопилась вкладывать свои средства, опасаясь, что король оставит все военные трофеи себе. Привлечение средств облегчалось в том случае, если были четко изложены правила игры, создававшие «равновесие», когда между королем и элитой достигалась договоренность о начале войны и распределении военных трофеев. Подобное равновесие побуждало короля и элиту пренебрегать правилами, нацеленными на сохранение контроля над соответствующими секторами экономики, правилами, которые сдерживали экономический рост и не позволяли направлять средства на оплату войны. Так, Розенталь (Rosenthal 1998) проводит различие между «абсолютистскими» и «парламентскими» режимами. Первым увеличить свои доходы было сложнее, поскольку элита стремилась не допустить использования своих экономических ресурсов абсолютным монархом. При парламентских режимах слабым королям для того, чтобы повысить налоги для ведения войн, приходилось обращаться к контролируемым элитой представительным органам. В большинстве случаев такие органы стремились сократить издержки и повысить доходы от налогов, исходя из того, что это приведет к снижению процентной ставки по ссудам. Кайзер и Линтон (Kiser and Linton 2001) утверждают, что представительные органы, особенно в Великобритании, добились этого эффекта благодаря централизации и бюрократизации государства. Правительственные доходы росли, что во время войны давало этим режимам преимущество перед абсолютистскими режимами.

В соответствии с моделью Розенталя, парламентские государства наподобие Нидерландов и Британии располагали большими ресурсами, чем абсолютистские режимы Испании и Франции. Но ему с трудом удается объяснить изменение налогового потенциала, возможно, потому что теория рационального выбора, лежащая в основе его модели, статична. В этой модели устанавливается корреляция между конкретными формами правления и процентной ставкой или налогообложением. Кайзер и Линтон (Kiser and Linton 2001) идут еще дальше и устанавливают связь между формой правления и темпом роста государственных доходов с эффективностью бюрократии в качестве промежуточной переменной. Но при этом они никак не объясняют причин и механизма складывания или исчезновения того или иного типа государства. Такого рода причинные объяснения необходимы для того, чтобы объяснить снижение налогового потенциала. Мало сказать, что снижение объема собираемых средств – это следствие нарушения равновесия в ходе игры, необходимо еще и объяснить, вследствие чего происходит нарушение этого равновесия и каким образом оно влияет на изменение налогового потенциала.

Кайзеру и Линтону (Kiser and Linton 2002) не удается преодолеть этот недостаток модели рационального выбора, сосредоточив внимание на восстаниях против налогов во Франции при «старом режиме». Они вновь устанавливают корреляцию между факторами, приходя к выводу, что в ходе наступательных войн, не приносивших никакой выгоды французским подданным, восстания были более вероятными, нежели во время оборонительных войн, которые воспринимались как «общественное благо», поскольку они защищали французских подданных от иностранного нападения. Слабые французские Генеральные штаты, собиравшиеся для утверждения налогов, никак не влияли на сокращение числа восстаний против налогов. Но после Фронды 1648-1653 годов, согласно Кайзеру и Линтону (Kiser and Linton 2002), число восстаний во Франции сократилось. «Фронда была явной и бесспорной победой государства над непокорными подданными… После Фронды подданные перестали считать восстание потенциально успешной стратегией сокращения налогов или противодействия наступательным войнам» (Ibid., p. 905). По мнению Кайзера и Линтона (Kiser and Linton 2002), Фронда стала «поворотным пунктом» в истории, когда провал прежних стратегий заставил участников восстаний серьезно задуматься и извлечь соответствующие уроки. К сожалению, они не предлагают ясных критериев, позволяющих определить такие поворотные моменты. Извлечение уроков – это не объяснение; говорить о нем можно лишь постольку, поскольку нет никаких иных объяснений. Кайзер и Линтон (Kiser and Linton 2002) утверждают, что налоговый потенциал государства увеличился после того, как из провала революции были извлечены соответствующие уроки. Однако о том, какие уроки могли бы привести к снижению налогового потенциала государства, речь вообще не идет.

Фискальные кризисы в капиталистических государствах

В «Фискальном кризисе государства» (1973) Джеймса О’Коннора предложена модель, полностью противоположная модели прогрессивного развития. О’Коннор отмечает, что фискальные кризисы могут быть вызваны ростом предъявляемых государству требований или же действительным снижением государственных доходов. Согласно О’Коннору, развитые капиталистические государства сталкиваются с тремя видами требований, которые влекут за собой постоянное увеличение расходов. Капиталисты рассчитывают, что государство пойдет на «социальные инвестиции», то есть на предоставление прямых субсидий капиталистическим предприятиям и создание инфраструктуры, необходимой для успешного получения прибыли. Увеличения расходов на «социальное потребление» требуют как капиталисты, стремящиеся покрыть затраты на воспроизводство рабочей силы, так и сами рабочие, борющиеся за расширение своих социальных прав. И, наконец, «социальные расходы», то есть затраты, связанные с противоречиями капитализма. Внутренние социальные расходы – это расходы на социальное обеспечение и подавление полицией низших слоев общества, а внешние социальные расходы – это военные и другие расходы на покорение и эксплуатацию иностранных государств.

О’Коннор выделяет ряд инструментов, которые могут вызывать фискальные кризисы даже тогда, когда эффективность и способность государства извлекать доходы из гражданского общества возрастают. В основе этих механизмов лежит динамика самого капитализма. Так, по мере развития капитализма происходит увеличение затрат на воспроизводство рабочей силы и усиление самого рабочего класса, что неизбежно влечет за собой возрастание возлагаемых на государство расходов на социальное потребление. Объединение в монополии и картели позволило капиталистам претендовать на государственные субсидии и заставило государство взять на себя большую часть социальных инвестиций. Вследствие интернационализации капитализма также произошло увеличение социальных, то есть военных расходов.

О’Коннор разработал свою модель применительно к фискальным кризисам в Соединенных Штатах (Block 1981). Он не выделяет критериев для оценки серьезности этих кризисов в других современных капиталистических обществах или в раннекапиталистических государствах, которые находятся в центре внимания других двух моделей. Использование им марксистской теории означает, что его модель является регрессивной: по мере развития капитализма государства становятся более подверженными более серьезным фискальным кризисам.

Факторы, не учитываемые О’Коннором, могли бы видоизменить его модель, сделав ее более нюансированной и подходящей для различных случаев. Возможно, усиление воинственности рабочих, внутренней или транснациональной капиталистической конкуренции или протеста низших слоев (Piven and Cloward 1971) может вызвать внезапное ухудшение фискального состояния государства. Напротив, способность рабочих выступать с требованием увеличения социальных расходов и доступ к ним низших слоев могут быть ограничены «конституционными структурами», «позволяющими относительно небольшим группам противодействовать исполнению законов» (Moller et al. 2003, p. 31). Поскольку государство может удержаться от таких расходов, фискальные кризисы можно отсрочить или предотвратить. К тому же, «О’Коннор спутал тенденцию с результатом. Противоречия действительно существовали и даже усилились; предсказанный окончательный кризис так и не наступил» (Portes 1995, p. 1625). Чтобы оценить влияние фискальных кризисов на местную, национальную или глобальную политику, фискальные противоречия и кризисы должны быть включены в более широкую модель политической динамики.

Контроль элит над государственными расходами

У трех приведенных моделей есть и другие недостатки. В модели прогрессивного развития и модели рационального выбора различия в фискальном уравнении находятся только на стороне предложения. Обе эти модели исходят из того, что повышение расходов на войну оказывает одинаковое влияние на все государства, а потому они различаются только по своей способности получать средства от гражданского общества или устанавливать равновесие, которое позволяет получать средства от элит. Таким образом, согласно модели прогрессивного развития и модели рационального выбора, фискальные кризисы возникают в странах, которые неспособны увеличить доходы и увязают в долгах, пытаясь угнаться в военных расходах за своими более благополучными в финансовом отношении соперниками. Из всех трех моделей только модель О’Коннора признает, что государства могут различаться по требованиям, которые рабочие и капиталисты предъявляют к государственным бюджетам. Поэтому его модель позволяет предположить, что государства могут переживать фискальные кризисы даже тогда, когда их доходы в абсолютных и относительных показателях превышают доходы других государств. К сожалению, марксистская модель О’Коннора оказывается слишком общей, чтобы объяснить различия в предъявляемых государству фискальных требованиях, а модели, пытающиеся объяснить такие требования, представляют собой либо корреляционный анализ неизменных состояний, при которых государство отказывается удовлетворить предъявляемые ему требования, либо простое описание фискальных последствий усиления классовых политических выступлений, избегающее установления причин подобной активности, которое было бы применимо ко всем случаям.

Теория конфликта элит предлагает свой способ объяснения перемен в фискальных требованиях во внутри- и межгосударственных отношениях. В этой теории различные элиты считаются основными участниками соперничества за государственные ресурсы. Под элитой понимается группа правителей, которые контролируют особый организационный аппарат и могут присваивать средства неэлиты. Элита «в себе» определяется свойствами соответствующего организационного аппарата. Но лишь немногие элиты способны отстаивать и расширять свою автономию и власть, изменяя свои отношения с конкурирующими элитами и неэлитами, результаты труда которых они присваивают: элиты вызывают социальные изменения, действуя «для себя».

Согласно этому определению, элиты и правящие классы схожи в том, что они эксплуатируют производящие классы. Но элиты отличаются от правящих классов в двух важных отношениях: во-первых, в то время как в теоретической системе Маркса основной интерес правящего класса заключается в воспроизводстве своего эксплуататорского положения по отношению к классу производящему, в теории конфликта элит этот интерес дополняется не менее важным стремлением к распространению своей власти на конкурирующие элиты. Во-вторых, способность каждой элиты преследовать свои интересы зависит как от структуры отношений между различными сосуществующими элитами, так и от межклассовых производственных отношений. Конфликт элит – основная угроза положению элиты; тем не менее, интересы, которые стремится отстаивать каждая элита, основываются на ее отношениях с производящими классами.

Элиты используют свое институциональное положение для того, чтобы притязать на государственные ресурсы и напрямую получать доходы от неэлит. Когда элитам удается институционализировать свои притязания на государственные ресурсы, на доходы государства ложится тяжелое бремя, которое с трудом позволяет ему использовать свой номинальный доход для финансирования военного соперничества с конкурирующими государствами или социальных инвестиций, социального потребления и социальных расходов, в соответствии с определением О’Коннора. Модель элит предлагает более точный и нюансированный способ установления механизмов присвоения государственных ресурсов, нежели построенные на основе классового подхода или анализа рационального выбора модели фискального кризиса, в которых король противопоставляется недифференцированной элите. Модель элит, напротив, полагает, что фискальные кризисы происходят тогда, когда изменяется способность элит присваивать государственные ресурсы, даже если доходы и бюджет государства в целом растут.

Фискальные кризисы в Европе раннего Нового времени

Доходы и фискальные кризисы

Говорят, что доходы государства постоянно растут. Так ли это? Ответить на этот вопрос можно, рассмотрев Табл. 1, где представлены правительственные доходы четырех крупных военных держав в Европе XVI-XVIII веков.

 

Британское фискальное развитие лучше всего соответствует модели прогрессивного развития. Доходы Великобритании росли на всем протяжении этих трех столетий. Резкое увеличение доходов произошло до, а не после основных бюрократических новшеств, описанных Кайзером и Кейном (Kiser and Kane 2001, Table 1). А это значит, что рост доходов и бюрократические реформы, возможно, были результатом предшествующих политических перемен.

Положение Франции во многом похоже на британское, за исключением того, что после 1650-х годов ее доходы упали и за последующие шестьдесят лет так и не вернулись к прежнему уровню. Снижение французских доходов произошло через десять лет после победы короны над Фрондой, победы, которую Кайзер и Линтон (Kiser and Linton 2002) считают «поворотным пунктом», приведшим французских налогоплательщиков к мысли о том, что участие в восстаниях ни к чему не ведет и что им придется смириться и платить. Принимая во внимание ослабление сопротивления налогоплательщиков, такое снижение доходов нуждается в объяснении.

Фискальные показатели Испании и Нидерландов намного труднее привести в соответствие с моделью прогрессивного развития. В течение долгого времени доходы обоих государств снижались, хотя, следуя модели Розенталя, можно было бы предположить, что в фискальном отношении положение голландского «парламентского» государства должно было быть лучше положения испанского «абсолютистского» режима. Голландские доходы в конце XVII века снизились более чем на четверть и так и не вернулись на прежний уровень до середины XVIII века. Наивысшей отметки испанские доходы достигли в 1650-х годах, а за последующие семьдесят лет снизились более чем на треть.

Доходы и военные успехи

Всегда ли государство с наиболее действенной или продуктивной системой налогообложения побеждает менее благополучных в фискальном отношении соперников? Попытка установить связь между доходами и итогами конкретных войн не позволяет ответить на этот вопрос. Результаты европейских войн раннего Нового времени в большинстве случаев были неопределенными, и той или иной державе редко удавалось приобрести земли за счет другой. Безоговорочная победа в войне была изобретением XX века (Hobsbawm 1994, pp. 44-49). Но объединение второстепенных держав перед лицом опасности не позволило сначала Испании, а затем и Франции одержать убедительную победу и установить свою гегемонию в континентальной Европе (Kennedy 1987). Поэтому нам необходимо рассмотреть периоды господства соответствующих держав для того, чтобы определить наличие или отсутствие стремления у стран с самыми большими доходами доминировать над другими державами в военном отношении.

В Табл. 2 показана относительная геополитическая роль этих четырех государств за три столетия с 1500 по 1800 год. В Табл. 3 установлены три аномалии в позитивной связи между доходами и военным состоянием, постулируемой моделями прогрессивного развития и рационального выбора. Единственное государство с отсутствием всяких аномалий – это Великобритания, но этого примера недостаточно, чтобы выносить какие-либо суждения о теориях, поскольку все соперничающие модели говорят об однозначно прогрессивном характере ее развития.

 

 

В последнем десятилетии XVI века Испания уступила свое военное превосходство Франции, хотя ее доходы увеличились по сравнению с доходами Франции со 120 до 200%. Доходы Испании так и не стали основой ее военного превосходства. Точно так же сто лет спустя громадное превосходство в доходах не помогло Франции избежать утраты превосходства военного. Несмотря на численность населения и денежные поступления, равные соответствующим показателям трех ее основных соперников вместе взятым, Франция в 1680-1750-х годах не смогла извлечь из этого геополитической выгоды. Ей не удалось получить новых земель в Европе, расширить свои колонии и установить контроль над новыми торговыми путями. Такие результаты невозможно вслед за Кеннеди (Kennedy 1987) объяснять существованием антииспанских или антифранцузских союзов, поскольку этим двум державам не только не смогли установить собственную гегемонию, но и не совершили сколько-нибудь значительных территориальных приобретений в Европе или в колониях после того, как доходы этих стран заметно выросли.

Обе эти аномалии, как минимум, говорят о том, что не стоит чересчур поспешно устанавливать взаимозависимость между доходами и военным могуществом. В Табл. 4 показаны значительные различия в расходах на вооруженные силы в этих четырех державах. Суммы расходов получены в результате деления правительственных расходов, приведенных в Табл. 1, на численность войск, по данным Тилли (Tilly 1990). В этих расчетах обоснованно не принимаются во внимание невоенные расходы четырех держав, поскольку в ту эпоху ни у одного государства не было сколько-нибудь серьезных обязательств по расходованию средств в гражданском секторе, за исключением выплат по долгам от прошлых войн. Крайне низкий уровень невоенных расходов в эту эпоху не позволяет объяснить эти аномалии с точки зрения модели О’Коннора. Приведенные в таблице суммы расходов на британского и голландского солдата столь высоки, потому что значительная часть бюджетов этих двух стран шла на флот, нуждавшийся в более высоких капиталовложениях в оборудование (преимущественно суда), нежели сухопутные войска.

Согласно приведенными в Табл. 4 данным, Великобритания могла соперничать с получавшими лучшее финансирование испанскими и французскими войсками, поскольку ее расходы все это время были ниже расходов ее конкурентов. Но с помощью этой таблицы нельзя объяснить неспособность Испании одержать верх в соперничестве с Францией в XVI веке, когда доходы Испании были более высокими, а расходы на солдата более низкими. Различия между странами невозможно объяснить при помощи местных ценовых различий, так как доходы рассчитаны в золоте или серебре, а закупка провианта и оружия и наем войск происходили на западноевропейском рынке, где цены оставались почти неизменными. Заметные различия в бюджетной обеспеченности этих четырех стран и общее снижение расходов на солдата требуют рассмотрения военных и фискальных организаций этих четырех государств.

В Нидерландах имела место другая аномалия. В отличие от Испании и Франции, которые не смогли превратить свои внешние фискальные преимущества в военный успех, в Нидерландах сокращение налогового потенциала государства происходило даже тогда, когда они оставались господствующей экономической державой в Европе. При этом ослабления роли голландской бюрократии не произошло, но не произошло и роста народного сопротивления налогам, а также увеличения расходов на социальные нужды. Скорее, голландские власти решили пойти на снижение налогов именно тогда, когда их превосходству на море был брошен вызов со стороны Британии. Голландские военные расходы отставали от британских, и вскоре Британия заняла место Нидерландов среди великих держав, став к тому же ведущей военно-морской державой. Подобные аномалии и сложности, возникающие при использовании любой из этих трех моделей для объяснения этих аномалий, требуют от нас более подробного рассмотрения способов увеличения доходов и определения степени их присвоения элитами в этих четырех государствах. Такое сравнение позволит нам оценить прогностические ограничения существующих теорий и установить объяснительные возможности модели конфликта элит.

Политические и финансовые трудности в четырех странах

Испания

Резкий рост доходов Испании в XVI веке, составивший 760%, стал следствием объединения сначала государства, а затем и европейской и американской империи под властью Габсбургов. Испанская фискальная и политическая система сформировалась в процессе христианской «реконкисты» мусульманской Иберии. Корона привлекла кастильскую знать, а также аристократов других провинций к участию в борьбе в обмен на политические и фискальные уступки, освободив всю знать от всех прямых налогов (Bush 1967 pp. 44-48). В результате, все бремя налогов легло на плечи крестьян (Flynn 1982) и городов, подчинявшихся аристократам соответствующих провинций (Lynch 1991). Церковь стала дополнительным источником дохода после того, как римские папы позволили Габсбургам распоряжаться духовенством и церковной собственностью в обмен на поддержку папской внешней политики (Bush 1967, pp. 58-61).

Габсбургская политика предоставления местной политической и фискальной автономии в обмен на верность короне была распространена и на других территориях габсбургской империи. В результате, корона получала ничтожный доход от самых богатых своих территорий, Нидерландов и Италии, а от Португалии или Страны Басков не получала вообще ничего (Lynch 1991, pp. 43-44). Возросшие за счет заграничных владений и некастильской Испании доходы шли на местный патронаж, который обеспечивал лояльность Габсбургам (Ibid.), а доходы от продажи должностей – на королевские выплаты остальной знати, причем вскоре объем этих выплат превысил доход от продажи должностей (Kamen 1980, pp. 226-259; Lynch 1991, pp. 17-32). Поэтому значительная часть «доходов» испанского государства никогда не могла пойти на габсбургские военные или иные государственные проекты и передавалась отдельным клиентам короля. В каждой провинции была своя фискальная система, укомплектованная знатью и коррумпированными чиновниками, которые использовали весомую часть полученных на местах средств ради собственной выгоды (Muto 1995; Lynch 1991, pp. 67-68).

В Америке корона предоставляла конкистадорам энкомьенды, бессрочные права на принудительное использование рабочей силы индейцев на завоеванных территориях, а также на золото и серебро, которое уже было у туземцев или которое их заставляли добывать (Davis 1973, pp. 37-55). Габсбурги получали доходы от своих американских колоний, облагая налогами торговлю и копи. Но из-за отсутствия политических или бюрократических возможностей для того, чтобы противопоставить конкурирующей элите или собственным чиновникам в Новом свете новые американские элиты, поступления от американских сокровищ и торговли становились все меньше и меньше. Причитавшаяся короне доля золота и серебра, добытого в американских колониях, сократилась с 25-30% в 1503-1580 годах до 1,2% в 1656-1660 годах. Американские поступления достигли своего наивысшего показателя в 16% бюджета империи в 1581-1614 годах и упали до 1% в 1656-1660 годах (Flynn 1982, p. 142; Lynch 1992, p. 283).

Испанский фискальный кризис XVII века был обусловлен уступками, которые делались знати во всей габсбургской империи в ходе ее создания в XV-XVI веках. Неспособность Испании обратить фискальные преимущества в XVI веке в военные победы над своими европейскими соперниками также была следствием уступок, сделанных элитам империи. В габсбургской империи и даже в самой Испании не было единых вооруженных сил. У Барселоны были собственные флот и милиция (Fernandez Albaladejo 1994). Каждая входившая в состав империи территория оплачивала содержание собственной армии за счет местных доходов и находилась под управлением наместника короля. Войска и суда, направлявшиеся в Америку, редко возвращались обратно для участия в европейских войнах (Lynch 1992, pp. 348-382). Коррупция и нецелевое использование средств, процветавшие в войсках габсбургской империи, способствовали стремительному росту расходов на одного солдата в XVI веке (Табл. 4), которые значительно превысили соответствующие расходы европейских соперников.

Попытки разрешить фискальный кризис и получить большие средства при помощи ссуд привели к стремительному взлету процентных ставок. В 1520-1532 годах испанская корона платила в среднем 17,6% по ссудам иностранных банкиров. В 1552-1556 годах этот показатель вырос до 48,8% (Kamen 1991, p. 90). В 1598 году две трети доходов Габсбургов пошли на оплату процентов по долгу (Koenigsberger 1971). В 1627 году корона объявила о банкротстве. Но вопрос с долгами удалось решить, предоставив кредиторам юрос, бессрочные права на долю дохода, которые тяжким бременем легли на казну (Lynch 1992, pp. 117).

Последняя попытка восстановления фискальной основы закончилась провалом. В 1640-х годах корона пыталась обложить налогами знать, чтобы как-то оплатить ведение войны. Противодействие знати заставило корону отменить налоги, что, в свою очередь, вынудило Габсбургов сократить свое участие во внешних делах, а это повлекло за собой превращение Испании во второстепенную европейскую державу (Lynch 1992, pp. 157-172).

В XVI веке Испания была образцом прогрессивного государственного развития, так как территории и номинальные доходы стремительно росли. Но вхождение Нового света в состав империи привело, скорее, к уменьшению, а не к увеличению у короны возможностей получения доходов. При этом расширения административных возможностей не произошло. Габсбургское государство нельзя считать простым абсолютистским режимом (но именно таким оно было с точки зрения Розенталя), предполагавшим существование противоборства между короной и элитой за ресурсы. В этом случае незамеченным остается тот факт, что в отдельных провинциях империи гегемония элиты была результатом сотрудничества между монархом и аристократией, то есть привилегии элиты были осознанным, своекорыстным творением Габсбургов. Испанский фискальный кризис возник не вследствие классовой динамики, как утверждал бы О’Коннор, а вследствие усиления институтов элиты, не позволявших соперничающим элитам и крестьянству внутри провинций оспаривать господство этой элиты. В результате произошедшего усиления гегемонии элиты, соперничавшие элиты и корона лишились доступа к имевшимся ресурсам, что сделало невозможным получение новых доходов для участия в международном соперничестве.

Продолжение следует.

http://tomilin.nnm.ru/

 

Статьи на тему:

  • Россия — последняя карта Европы ? «Le Figaro»
    Автор, депутат Европарламента вернулся из поездки в Россию, где открыл для себя бурно развивающуюся страну, которая, по его мнению, должна стать привилегированным партнером Европейского Союза. + К...
  • Как элиты губят государство. Часть 2
    Франция Франция была самым густонаселенным государством в Европе, пока в XVIII веке ее не догнала Россия и – веком позже – Германия (Livi Bacci 1999, p. 8). В отличие от габсбургской...
  • За фотографии быта и культа славян вынесен штраф
    В Майкопе мировой судья вынес штраф в 1000 рублей Владимиру Каратаеву, редактору газеты "Закубанье" (печатного органа "Союза славян Адыгеи"), за публикацию фотографий предметов б...
  • В Европе есть дешевле
    По данным Росстата, тенденции удорожания продуктов в России и в Европе схожи. Однако темпы роста стоимости продовольствия у нас сильно превышают европейские. К тому же европейцы тратят на продукты п...
  • Крупнейшие землевладельцы Подмосковья
    Земельный рынок Московской области -- одна из самых закрытых сфер российского бизнеса. То, что с ним происходит сегодня,-- результат указа "О неотложных мерах по осуществлению земельной ...
  • Журналистов не пустили к Лаврову
    Внимание. Начинаем очень внимательно читать эту новость: Российских журналистов, сопровождавших министра иностранных дел РФ Сергея Лаврова, не пустили на его выступление на международном форум...
  • Большинство россиян поддерживают идею введения продовольственных карточек
    Интересное кино. Это кто же в здравом уме и трезвой памяти будет поддерживать введение талонов? В нашей стране все опять через одно место. Вместо того, чтобы решать проблему увеличением продуктов пи...
  • За годы правления Путина-Медведева тарифы ЖКХ выросли в 16 раз
    За годы правления Путина-Медведева тарифы ЖКХ выросли в 16 раз и в 3 раза превысили их реальную стоимость Официальный орган правительства РФ — «Российская газета» — в с...
  • Национальные проекты
    А что это такое? Слов много, шуму много, а где содержание? Не принимать же на веру всё, что пишется об этом в СМИ и что утверждается авторами этих проектов? Постараемся, следуя известной мудрости, у...
  • Государство расщедрилось чужими деньгами
    Правительство готово выдать коммерческим банкам 100 млрд рублей в качестве субординированных кредитов. Но при условии, что акционеры вложат в капитал равную кредиту сумму. Собственные вложения можно...
Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий

Вы должны быть авторизованы, чтобы разместить комментарий.

Рейтинг блогов Рейтинг блогов Rambler's Top100 free counters

Large Visitor Map